Виктория Борисова (Критскова) художник-модельер, 1890-1960-е гг.

813 19.01.2015 Автор: Светлана Анохина

Махачкала

22.jpg Виктория Борисова (Критскова) художник-модельер, 50-60-е гг. В нашей семье только тетя Таня носила подлинную фамилию — Критская. Это фамилия моего деда Владимира Яковлевича. Но малограмотный матрос, который выдавал документы, не справился с падежными окончаниями и вместо «Критского» нацарапал «Критскова». Деду и остальным было все равно, а тетя Таня настояла, чтоб фамилию ей вернули. Она рассказывала, что дед прямой потомок одного из тех самых Критских. Был в Москве такой революционный «Кружок братьев Критских», в 1827-ом его разгромили, участников заточили в крепости или сослали. В том числе и на Кавказ. Не знаю, насколько версия правдива.

5 Анна Четверухина (в замужестве Критская), 1890-е гг.jpg Дед умер, когда мне не было и года, известно только, что он был начальником таможни в городе Астара (это в Азербайджане, на самой границе с Ираном), а затем перебрался в Баку, где женился на Анне Четверухиной. Сохранились старые фотографии, там бабушка с сестрой Марией, еще совсем юные, кокетливые, нарядные. Мария, по семейной легенде, была помолвлена и счастлива, а, когда ее возлюбленный на белом пароходе бежал от революции, оставив навсегда и родину, и невесту, покончила с собой

Мария Четверухина, 1890-е г..jpg Мы с сестрой в детстве эти фотографии перебирали и удивлялись, неужели элегантная молодая дама в кресле-качалке — наша бабушка Анна? Мы ее знали другой, потемневшей, сморщившейся, в платке, повязанном на татарский манер. Впрочем, дома о той, дореволюционной жизни не говорили. Изредка что-то прорывалось и оседало в памяти отдельными картинками — гимназия Святой Нины, голубые форменные платья, собственный дом деда недалеко от порта, прислуга, чистящая ковер, затоптанный хмурыми людьми, пришедшими изымать ценности и почему-то еще и книги, проданная в голодные годы дедовская шпага. О былом достатке напоминало лишь красивое опаловое яйцо, единственное, что осталось от богатой коллекция самоцветов, и кресло-качалка. То самое. С фотографии.

Анна и Владимир Критские, 1900г..jpg К тому времени, когда мои родители собрались жениться, Критсковы-Критские совсем обеднели. И папа перевез всех на Пионерскую,. Так что в одной половине дома жила семья Солуяновых, ну и мы с папой и мамой, а во второй — Критсковы. Уж не знаю, как они уживались, такие разные. Бабушка Федосья была просто святая. Вечная труженица, всю жизнь работала. Тяжеленные камни с берега моря сама носила, чтоб обложить колодец во дворе. Мама рассказывала, какое бедное было у нее детство, как она ходила в драных чулках и стыдилась этого смертельно. Видимо, бабушка тоже помнила те годы, потому готовила всегда много, еда была обильная, тяжелая. Одно из ужаснейших воспоминаний — как прямо во дворе резали свинью и она страшно визжала. А я забилась под кровать, зажав уши, и не могла потом даже видеть, развешенные всюду колбасы, окорока. Сбегала на половину тети Тани и бабушки Анны. Там готовились немудреные легкие супчики — крупа, морковка, укропчик — и не было в меню ничего страшного, мясного. И еще для нас там всегда были шоколадные конфеты. Мы приходили на половину тети Тани и попадали в другой мир. Она рассказывала о древнегреческих богах и героях, пересказывала исландские саги. А еще там была атмосфера творчества. Вся комната, все стены увешаны барельефами, тетя Таня была талантливым скульптором-самоучкой, какое-то время работала в одной мастерской со знаменитым Аскаром Сарыджа и у нас во дворе всегда стояла большая бочка с синеватой глиной. Она лепила чараг для первого памятника Сулейману Стальскому, а на фасаде филармонии до сих пор можно увидеть две маски ее работы.

1.jpg Лет в пять моя сестра Ира под ее руководством слепила царя Эврисфея. Потом его отлили в гипсе, раскрасили, и мы очень им гордились. Тетя Таня стриглась коротко, одевалась чуднО, носила круглую такую шапочку «чаплашку» и тюбетейки. И многие годы подряд утром шла на море. Только светает, а мы из окон видим — идет. Может, все это — и море, и увлечение лепкой — было лишь способом сбежать от матери? У бабушки Анны был тяжелый характер, с мужем могла неделю не разговаривать. Крестная рассказывала — «Придет он к нам, сядет, уронит голову на руки и сидит». Как я могу сейчас судить, и тетю Таню нельзя было назвать любимой дочерью, но когда ее послали учиться в Москву, бабушка воспротивилась, не отпустила. Так тетя Таня и прожила старой девой рядом со стареющей раздражительной матерью. Мы росли домашними девочками, и мир наш ограничивался Пионерской. Котрова — это уже была другая жизнь.

Двор дома на Пионерской 11 а, семьи Критсковых (Критских) и Солуяновых. 1947 год.jpg И в этой другой жизни происходили страшные вещи. Мы знали, что каких-то девочек соблазнили, куда-то завезли. Что в Вейнеровский сад девочкам лучше не ходить. Мы туда и не ходили, только с тетей Таней. Я вообще была настолько застенчива, что когда надо было попросить тетрадку или учебник, не могла это сделать, пересилить себя. В 54-ом, кажется, мы уехали на пару лет в Германию, папу направили по работе. И, когда вернулись, оказалось, что наши с сестрой одежки смотрятся вызывающе. В Махачкале носили либо совсем короткие носочки, либо чулки, а наши гольфы воспринимались как что-то почти неприличное. Вроде бы чулок, а тут вверху голая нога! За нами бежали мальчишки, кричали — стиляги, стиляги! — и швырялись камнями. Это был ужас и стыд!

А как я страдала, когда пришлось какое-то время ходить «на музыку» не в Дом пионеров, где можно было затеряться среди других, а на дом к Маргарите Герасимовне, нашей преподавательнице. Небольшого роста, с волосами, выкрашенными в абсолютно черный цвет, она казалась мне очень старой и.. опасной. В ее квартирке на Пушкина тоже было темно, мрачно, тесно и почти всю комнату занимал огромный рояль. Я ужасно волновалась, каждый раз это был такой стресс, такая тоска, что, когда урок заканчивался, я выбегала из дома с колотящимся сердцем. А напротив сквер и там дорожки песком и камешками красноватыми посыпанные, ручейки журчат, за балюстрадой колышется море и меня охватывало ощущение радости, свободы! Как-то я спросила папу, как он ухаживал за мамой, он говорит — «Встречались на площади, сидели на лавочке напротив собора, под памятником Сталину, болтали. А он ручкой нас благословлял». Не знаю уж, как он там благословил, но особых проявлений нежности я в нашей семье не припомню. Родителей познакомила и сосватала Валентина Исидоровна Матукина, мамина, а потом и моя крестная, она дружила и с Солуяновыми, и с Критсковыми. Первый муж ее был немец, циркач по фамилии Петерсон, второй — фотограф. Он еще вешалки мастерил, продавал. Сидоровна, как мы ее называли, была из семьи рыбака, но воспитывалась в дому какого-то генерала и всегда помнила об этом. Бранилась «Терпеть не могу, когда живот распускают! Талию надо утягивать, как при старом быте времени!» — такое у нее любимое выражение было про быт времени.

Какие-то у нас разговоры шли задушевные, как-то она пересказывала мне книгу, читанную еще в детстве и потрясшую ее, я потом поняла, что это «Джейн Эйр». Матукины когда-то знавали лучшие времена, во всяком случае, нам с сестрой крестная подарила по колечку с бриллиантом. Жили они на Буйнакского 69, в небольшом доме с виноградником во дворе. Я когда шла туда, уже представляла, какой ее увижу. Наверняка сидит, уложив больную ногу на табурет, пощипывает струны гитары, поет «Окрасился месяц багрянцем..», а может, раскладывает карты, а рядом в пепельнице дымит забытая сигарета. Она хорошо гадала, говорила, что ее на это батюшка благословил, и у нее всегда толклись женщины с глазами, в которых застыла надежда и тоска.

Через много лет я приду к ней с мужем, и она его сразу примет как родного человека. А после... в тот раз я уехала в Москву раньше, а муж задержался. Пришел перед отъездом, она села погадать ему на дорожку, раскинула карты и охнула — «У тебя на дороге смерть чья-то!». Так и вышло. Она умерла через день, и муж сдал билет, остался, чтобы ее похоронить. А я с ней так и не попрощалась. И с домом нашим тоже не попрощалась, как следует. Чтобы с осознанием и принятием этого прощания. Тетя Таня вдруг получила крохотную квартирку на Советской и они с бабушкой переехали. И их часть дома продали. Затем умер дед, и продали еще кусочек. По нашему двору стали ходить чужие люди. Чужой быт, чужие голоса, чужие привычки, запахи, песни потеснили свое, обжитое, нагретое.

Наш мир съеживался, как шагреневая кожа, пока не исчез совсем. Я закончила школу, уехала учиться в Москву и осталась там. А в 1997-ом, через 30 лет вернулась. Город изменился. Я сейчас чувствую его скорее враждебным. Но есть места, которые я бы назвала местами силы. Это угол Пионерской и Котрова, где стоял наш дом, хотя от него ничего и не осталось, разве что ворота. И еще бульвар на набережной, то самое место, где я, выбегая из темного подъезда Маргариты Герасимовны, удрав и от ее умелых быстрых пальцев и от страшного рояля, сразу окуналась в зелень и золото лета, обещавшего, что жизнь будет долгой, щедрой и прекрасной.

 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений