Александра Шумская (Ружинская), техник, 1942-1960-е гг.

877 19.01.2015 Автор: Светлана Анохина

Махачкала

Александра Шумская (Ружинская) — копия.jpgАлександра Шумская (Ружинская), техник, 1942-1960-е гг.  Мне два года было, когда папа ушел на фронт. Я помню, как по Чернышевского до вокзала бежала за ним и плакала. Он меня любил сильно. Всюду брал с собой, даже когда в библиотеку шел, в Пушкинскую, посадит на загривок и вперед! Папа, когда уходил, нам с братом Вовкой (ему 6 месяцев было) успел сделать люльку, чтобы мы вдвоем помещались и не падали. Он оставил маме немножко денег и сказал: «Аннушка, долго не будет война эта, ты не ходи на работу, с детьми побудь».

Деньги быстро кончились и мама пошла к соседке бабе Тане Бирюковой. У той сын и муж на фронте, голодала она, и мама ей говорит: «Баба Таня, посмотри моих детей, а я пойду на работу, стану нас всех кормить». И пошла в Морской порт матросом, рыбу ловить.

Раз они с теть Надей Крючковой шли из порта, рыбка у них тут, рыбка там, их и забрали в милицию. У мамы американское ведерко еще было с рыбкой, она его под лавку запихнула и сидит. Вышел начальник, поглядел на них и стал кричать на этого милиционера и говорит: «Ты кого мне привел, этих баб, у которых мужья на фронте?». Мама с теть Надей свою рыбу схватили и бежать! Эта рыба всех нас кормила, мама и бабке Бирюковой помогала. Принесет баночку соли, рыбку, говорит: «Хочешь, продавай. За сколько, меня касается. Мне надо только, чтобы я пришла и была постель чистая и печь натоплена». 

Помню таз большой, в нем мама стоит, а бабушка ее из чайника поливает. Бабушка эта нас водила в ясли, в садик, приводила, кормила, наводила чистоту. В ее комнате был склад (огурцы она солила, капусту), а в нашей комнате мы жили, как одна семья.

Сашенька Ружинская, 1939 год.jpg Барак наш стоял на Чернышевского, выше 13 школы, папе там дали квартиру как приезжему специалисту, он же был врач, работал в Центральной больнице. Барак был добротный, каменный, с застекленным коридором. Двор общий, но прекрасный и чистый, нигде ни соринки и туалет общий, но там всегда все было посыпано хлоркой, вода была всегда. И вот в нашем дворе мужчин почти всех выкосило. Кто на фронте погиб, кто пропал без вести, как мой папа. Сосед наш Коля Сычев пришел с фронта, немножко пожил, нажил троих детей и умер. Потом, был у нас Крючков дядь Ваня. Он тоже пришел с фронта, уже больной туберкулезом, его отвезли в Буйнакскую больницу, умер.

Маме довелось еще раз увидеть папу. Как-то ее вызвали с работы, сказали, что военный какой-то ждет. Она прибежала, а там папа! Их санитарный поезд шел через Махачкалу и ему дали увольнительную. Он маму увидел и ахнул: «Аннушка, что за роба на тебе? А дети где?». Мама ответила, что в яслях, возле фабрики III Интернационала. И вот Ельникова теть Шура и еще одна мамина подруга завернули две большие рыбины, и мама с отцом пешком пошли в ясли. Пришли, сунули заведующей эти две рыбины, и она им разрешила пройти в спальню. Мы с братом спали, отец положил нам по яблоку и сказал матери: «Я их больше не увижу». Когда извещение пришло о его гибели, мама так кричала, плакала, размахивала волосами, что керосиновая лампа то и дело тухла. И до 60-х годов все ждала отца. 9 мая все радовались, а она плакала. 

Мама дружила с теть Марусей Шумской, она работала в Доме Подкидыша, на Нахимова. Туда тогда много детей подкидывали. Одного принес милиционер, выловил в общественном туалете, прямо снял свой китель и им ребенка вытащил. И этим детям подкинутым надо было фамилии давать. Теть Маруся приходила к нам и говорила: «Аннушка, я уже свою фамилию дала, давай теперь ты». Мама и перечисляла всех родственников, знакомых. Оттуда и пошли Шумские, Ягужинские, Ружинские, Шереметы, Давыдовы, Шулебины. 

Тогда был запрет на аборты, а в городе жил знаменитый женский врач Кубышкин, в старом роддоме на Батырая работал. Врачом он был очень хорошим, но потом к нему подослали провокаторшу, она плакала, просила помочь плод скинуть, ну он и пожалел ее, дал лекарство какое-то. Его тут же и взяли. Сказали – или в тюрьму или… Он уехал в Пятигорск. Я помню, мать нас вела в ясли, а он идет навстречу и говорит: «Аннушка, это ты?». А он всех рожениц знал своих. Она говорит: «Я». «А это Сашка? Кругом беднота, а твои дети в шубах, в шапках пуховых, откуда ты деньги берешь?». «Да мне мои бабушки помогают». 

Подруги матери, 1930-е гг.jpgБабушки Куликовы, Анна Степановна и Анастасия Степановна, обе «смолянки», выпускницы Смольного института, были мамины дальние родственницы. Они после революции бежали из Петербурга, да попутали, и вместо Черного моря их поезд на Каспийское привез! Когда мама попала в Махачкалу, она не знала даже, что они тут. Как-то шла по улице и тут ее окликает Анастасия Степановна: «Аннушка Давыдова!» и заплакала. Вот эти бабушки Куликовы и нам помогали, и другим. На Оскара у них был собственный дом и двор отдельный. Наверное, какие-то ценности им удалось уберечь и вывезти, у них был большой иконостас и пианино, потом оно нам досталось по наследству.

Мы с братом шли к ним прямо со школы, там и уроки готовили. Когда я приходила, меня заставляли мыть руки, только потом допускали в Кукольный уголок. У меня в этом уголке такие куклы были! С фарфоровыми лицами и кистями. А еще у бабушек были такие книги! Пушкина помню, а картинки в этой книге закрывали тоненькой такой папиросной бумажкой. И бабушки всегда говорили: «Прочитала – а теперь расскажи все по картинкам!». А брат Вовка не любил к ним ходить, они его донимали – так сиди за столом, так руки положи, так вилку держи…

Однажды нас обокрали. Все забрали! Постели, а у матери постель всегда была очень хорошая, и даже посудину, в которой кашу варили, вот так, обтерли сажу и забрали. Мать пришла с работы, нас с яслей привела, а тут такое. Что делать? Соседи дали какие-то старые фуфайки, мать затопила печку, нас к себе прижала, так мы и проспали эту ночь. А утром мама пошла к бабушкам Куликовым плакаться. Бабушки, не знаю, из какого кармана, вытащили золотой николаевский и сказали: «Иди, купи, что нужно. Только неси этот золотой на продажу к евреям-ювелирам, там получишь нормальные деньги». Мать и пошла. На следующий день у нас было все – и постель, и все остальное.

Коллектив детского сада №9, в центре завекдующая Александра Пирогова, 1959 год — копия.jpgЕще одну историю расскажу про любовь. В детском саду у нас работала воспитательница Надежда Ивановна. Она на фронте была, но нежная такая, красивая-красивая, небольшого росточка, с большими косами вокруг головы. Она еще нас, девочек, в детсаду учила правильно рейтузы надевать. Посадит нас и показывает - вот так надо, а задом наперед не надевайте. И вот однажды идем мы по Вузовской в Вейнеровский сад, а рядом дорогу пленные мостят (те русские, что у немцев в плену были), колючей проволокой закрыто все, а наверху автоматчики сидят. И там она увидела своего офицера, с которым из окружения выходили. Он буквально выталкивал их в узкий такой проход, а сам контуженный попал к немцам. Она его узнала, а охранник кричит: «Уйдите или стрелять буду!». И тут мы, вся группа, хором как начали плакать! А она кинулась на эту проволоку и они с ним тоже плакали. Потом Надежда Ивановна узнала, что их держат в бараках в 4-м или 5-м поселке и они с мамой борща наварят, соберут все и ему относят. А он со всеми делился. 

Надежда Ивановна от него девочку родила, Людочку. Мы с мамой ходили из роддома забирать, помню, как печку топили и купали Людочку. Но у него была жена в Москве и когда его освободили в 53 или 54 году, он туда уехал. Сказал жене про Надю, про Людочку, сказал: «Если бы не эти люди, то, может, я от туберкулеза бы и умер в этом Дагестане». И жена не стала скандалить. Людочка к нему и в Москву ездила, он ей прислал сюда пианино, она училась музыке.

Соседи по бараку по ул. Чернышевской, справа Алексанндра Шумская (Ружинская), 60-е гг.jpg И у нас было пианино. Бабушки Куликовы подарили. Мама вызвала учительницу из музыкального училища, та послушала нас и говорит: «Анна Павловна, у твоих детей слуха нет. Поют про себя». Мы решили пианино продать, но надо его было настроить. Мать пошла на Горку, где маяк, там тюрьма и в ней пленные немцы. Ей дали под расписку настройщика. Она идет, его ругает, а он говорит на русском чистом: «Фрау Анна, ты чего ругаешься? Я такой же, как ты. Наш Гитлер и ваш Сталин – это два родных брата. А я такой же простой, музыкант, настройщик. Меня затолкали в эшелон, у меня тоже дети, и жену мою тоже Анна зовут. Говорят, что в 53-м нас отпустят». Мать его привела, он пианино настроил и надо немца назад вести. Мать ему борща с фасолью отдала кастрюлю целую, буханку хлеба положила. Потом пошла к соседке, которая на мясокомбинате работала, купила у той колбаску и повела немца обратно в тюрьму. А там его все ждут, а у него сумка с борщом, хлебом и колбасой. Мать им кричит: «Вы мне кастрюлю хорошо помойте!» А кастрюля вся в саже была! И они так отмыли, что практически новую кастрюлю принесли!

 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений