Аматулла Пакалова (Алиева), преподаватель; (1930—1950-е гг)

790 20.01.2015 Автор: Светлана Анохина

Махачкала

Алла Пакалова.jpgАматулла Пакалова (Алиева), преподаватель; 1930—1950-е гг. Где-то в начале 70-х моя близкая приятельница уговаривала меня ехать с ней в Тбилиси. Настаивала: «Город необыкновенной красоты, к тому же подумай, как твои дети порадуются!». Убедила она меня, и я, взяв Мариночку и Мурадика, поехала. Город действительно сказочно красивый, бесконечно обаятельный, но те несколько дней, что мы там провели, я места себе не находила. Тосковала. По Махачкале. 

Как я любила, как любила ее тихие улочки, маленькие одноэтажные домики, кусты сирени в палисадниках, гору Тарки-Тау с одной стороны и бесконечное бескрайнее море с другой. Где еще есть такое? В Ялте? Не знаю, там наверняка чего-то не хватает, что-то не так. И «дома с атлантами» там наверняка нет. Я из-за этого дома по пути в свою 13-ю школу делала немалый крюк. Вместо того чтобы сразу с Буйнакского (на которой мы жили) подняться по Дахадаева, я топала еще целый квартал и сворачивала на Горького, тихую зеленую улицу, где стоял самый прекрасный дом в мире. Это был настоящий ритуал, неизменный на протяжении многих лет, — девочка, здоровающаяся с атлантами. Я росла, взрослела, а они, подпирающие своими плечами балконы и весь мир, оставались прежними. Мне хотелось быть такой же сильной. Ну что ж… так и вышло по большому счету. Собственно, и выбора большого не было. 

Я родилась в голодном 1932-м. Первый ребенок в семье. После меня были еще четверо братьев и сестра, и ни один из мальчиков не выжил. Я помню, как плакала мама, когда у нее от голода пропало молоко, и как соседка, русская учительница, приносила ей какие-то молочные супчики, подкармливала. И еще соседей-поляков помню — приветливую пожилую супружескую пару. А вот остальные соседи… У нас во дворе жили сильно пьющие люди, а я пьяных всегда боялась, норовила прошмыгнуть мимо, даже не смотрела на них. Так же старалась прошмыгнуть мимо пропахших рыбой теток в брезентовых комбинезонах и сапогах. Они работали в порту и приходили в наш двор приторговывать тюленьим жиром. К ним тут же сбегались хозяйки, и тетки, как фокусники, ловко извлекали отовсюду: из сапог, карманов и рукавов, трясущиеся, как желе, тошнотворно пахнущие куски. Я этот жир и раньше терпеть не могла, а после одного случая вовсе возненавидела.

Мне было лет 15, когда я потеряла хлебные карточки. Не знаю, как это вышло. Я стояла в очереди, зажав в кулаке карточки и деньги, задумалась, а когда подошла моя очередь, обнаружила, что в руке ничего нет. Ничего! Как же я рыдала! Дома мне досталось от мамы, она побила меня щипцами, но это была сущая ерунда по сравнению с такой страшной бедой — потерей карточек на всю семью, на целый месяц! И вот месяц я на ручной мельничке молола кукурузные зерна, а мама варила кашу и заправляла ее этим невозможным тюленьим жиром. И какая же радость была, когда 1-го марта 1950-го года объявили о снижении цен и отмене карточек. Мама с новорожденной моей сестренкой тогда лежала в роддоме на Батырая, и я передала ей открытку: «Наша Аминат будет счастливая, родилась в такой замечательный день!».

Папа у нас был строгий, воли мне особой не давал, да я и не рвалась особенно, была девочкой тихой и домашней. Из школьных лет помню только одну шалость. Очень я разобиделась на нашу классную Полину Наумовну за то, что она зачитывала мои сочинения в других классах. Уж не знаю, почему меня это так задело. А Полина Наумовна была модницей, ходила по классу, набросив на плечи лису, которая зыркала на нас стеклянными глазами. И вот в пасть этой лисы я как-то на перемене напихала разных крошек и косточек, которые, к всеобщему изумлению и веселью, посыпались, как только Полина Наумовна зашла в учительскую. Смеялись все, в том числе и «немка», то есть учительница немецкого Мария Францевна. Она была строгая, во время уроков ходила между рядов с линейкой и, если что не так, не очень больно, но бесконечно обидно шлепала ею по нашим головам. И очень странно было видеть, как она выскакивает из учительской, сгибаясь от смеха и не выпуская линейку из рук. 

Первое новое и светлое платье после школьной формы. Из архива Аллы Пакаловой, 1949 г..jpgКак же бедно мы жили! Сейчас такое и представить трудно. Первые два года в институте я проходила в старой школьной форме, и только потом, на 1 мая, мама купила мне первое в моей жизни светлое платье. В нем я и сфотографировалась в тот же день. А фотограф надел на меня еще и какую-то шляпку, так что я сама себя не узнавала. Впрочем, среди наших институтских девочек богатеек не было, все больше из сел, из небогатых семей. Их буквально выпрашивали у родителей, а те еще и не хотели в город отпускать: боялись, что испортятся. Девочки адаптировались быстро. Пару месяцев, и, глядишь, она уже и по-русски сравнительно чисто говорит, и с маникюром, с прической модной, и в спектаклях студенческих играет. 

Да мы тогда все были страшными театралками. Драмкружок у нас вела Софья Токарь, прима нашего Русского театра. Муж ее — Семен Долин — тоже был ведущий артист, и мы, студентки, приходили к ним домой на Оскара, чтоб он нас прослушал. Кстати, почему-то мне все больше мужские роли доставались: Арбенин, Алеко в «Цыганах». Помню, как читала Долину монолог Арбенина из «Маскарада»: «Послушай, Нина, я рожден с душой кипучею, как лава…», и он одобрительно кивал головой, ни разу меня не одернув и не поправив. Я с огромной нежностью и благодарностью вспоминаю свой институт. Во-первых, у нас были великолепные преподаватели, та же Лира Ивановна Мигаева. Как она читала свой предмет! Никаких листочков, «шпаргалок», расхаживала по аудитории, размахивая руками, будто взлетая на каждом шагу. И мы слушали ее, как завороженные. Во-вторых, институт подарил мне лучшую подругу — Розочку (Разию Шихсаидову) из Буйнакска. У нее была сказочной красоты рыжая коса до колен, я ее сразу полюбила, в том числе и за эту необыкновенную косу. Нам обеим сейчас по 80 лет, а дружбе нашей 60. Не знаю, умеют ли сейчас так дружить. Ну а в-третьих, именно в институте я познакомилась со своим будущим мужем Сулейманом Пакаловым.

Студенческий спектакль Цыгыны. В роли Алеко - Алла (Аматулла) Алиева, 1954-й год..jpgДело было так. Проводился какой-то вечер, и мы в наше женское царство (50 горянок на курсе!) пригласили ребят из Сельхозинститута. На дверях стояли самые крупные и боевые наши девушки, чтоб не прорвались буйные хулиганистые парни с Нурадилова и Котрова, а я, как распорядитель, все время бегала проверять, все ли в порядке. Там Сулейман меня и заприметил. Попытался пригласить на танец, я говорю: не умею танцевать! Он мне: так я научу. И я, воспитанная в строгих правилах, отрезала: нет такой необходимости! Как-то он меня уговорил, так я ему бедному все ноги оттоптала. Чохский парень из небогатой чабанской семьи танцевал лучше, чем я, городская девушка. С тех самых пор и стал он меня поджидать возле института. Девочки наши выглядывали в окно и смеялись: «Твой светофор опять стоит!».

Встречи наши были в высшей степени целомудренными, Сулейман встречал меня после занятий и провожал до дома. И вот однажды нас увидел мой отец. Он заставил водителя сделать три круга, чтоб хорошенько рассмотреть, кто это идет со мной рядом. На третьем круге я заметила его машину и похолодела, хотя особой вины за собой не чувствовала. Прихожу домой, а он уже там, говорит: ну, дочка, садись, давай-ка поговорим. Поговорили. Через пару дней Сулейман явился к папе на беседу, после чего получил официальное разрешение на всяческие провожания. А на зимних каникулах 1955-го мы поженились.

Аматулла (Алла) и ее будущий муж Сулейман Пакалов - дружинники, 9 мая 1954 г..jpgПомню, как ехали в родное село мужа — Чох. Я-то, кроме Махачкалы, нигде, считай, и не бывала, по дороге меня укачало изрядно, и когда показался Чох и странное зарево над ним, я не поверила своим глазам. «Что такое? — спрашиваю. — Пожар?» Оказывается, не пожар, оказывается, это чохская молодежь вышла на площадь с факелами, чтобы нас торжественно встретить. Это было так удивительно, так красиво и совсем не похоже на городские обычаи и порядки. А в свой новый махачкалинский дом я принесла «роскошное» приданое: подушку с наволочкой, простыню и матрац (время было послевоенное, все были нищими). Впрочем, остальная обстановка этому приданому вполне соответствовала. 

Первым нашим семейным гнездом была крохотная комнатушка в так называемом «Молочном доме» на углу Ленина и Леваневского. Это была переоборудованная ванная с трубами под потолком и площадью 3 на 3 метра. Кровать, два стула и столик — все, что можно было там поставить. Так что даже керогаз, на котором я и готовила, и кипятила белье, стоял на табурете в длинном, как кишка, общем коридоре. И несмотря на тесноту, на убожество обстановки, в нашей комнатушке всегда было весело, шумно и одни гости сменяли других. 

И сейчас, когда я вспоминаю то время, думаю, какие же мы были молодые, какие же мы были невероятно счастливые.

 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений