Нонна Маркозашвили, врач, 1920-1950-е гг

837 20.01.2015 Автор: Анна Гаджиева

Махачкала

НОННА ГЛАВНАЯ.jpgНонна Маркозашвили, врач, 1920-1950-е гг.
В Махачкале я живу постоянно с пяти лет. До этого папа учился, мама учительствовала в 1-й школе, а я жила у бабушки в Дербенте. Потом папа устроился на работу в Сбербанк, ему дали квартиру, и меня забрали сюда. Мы поселились в одноэтажном доме на улице Леваневского, 8, сам банк находился там же. У нас были две неплохие комнатки на первом этаже, первая, узенькая, служила одновременно кухней и столовой, а вторая была спальней. И была еще галерейка, но она была без стекол. 

Какое-то время я была единственным ребенком во дворе, и меня все баловали. Моими друзьями были две огромные собаки – Барбос и Альма. Во дворе стоял большой деревянный ящик, в котором перед ремонтом гасили известь. Это у меня была машина, я забиралась в нее, сажала рядом псов и куда-то ехала. Потом откуда-то, спасаясь то ли от голода, то ли от холеры, приехало семейство с двумя мальчиками, Вовкой и Юркой. Мальчишки эти отчаянно матерились. А тогда, понимаете, матерные слова писали на стенах, но вслух не произносили. И они живехонько меня им научили. И я как-то прихожу к отцу и говорю: «Знаешь, папа, а Вовка говорит научные слова!» «Это какие же? – заинтересовался папа. Ну, я ему и выпалила все, что узнала от Вовки. Папа аж затрясся, назвал Вовку негодяем и пошел разбираться с его родителями. Но что он мог сделать, такой интеллигентный и образованный, против правил другой семьи? 

Нонна Маркозашвилли, 1928-й год. Нонне 5 лет.jpgЭто было время НЭПа и изобилия всяких продуктов и товаров. Помню, как я, маленькая девочка, ходила за хлебом на рынок, на месте которого сейчас Родопский бульвар. Там стояла пекарня, хозяином которой был иранец. Он встречал меня словами: «О, дочка пришла!» Иногда мама давала мне монетку, иногда просила дать в кредит, по записочке. Хозяева делали запись в долговой книге и спокойно отпускали мне чудный свежеиспеченный хлебушек или золотистый лаваш. Как-то нас с девчонками дед одного соседского мальчишки провел на верхний этаж строящегося дома, и мы увидели, как проходил шахсей-вахсей. Это было во дворе шиитской мечети на углу Оскара. Мужчины стояли плотным кругом, обнаженные по пояс, и резали себе кинжалами лица, шеи, голову. Крови было много, кричали громко, страшное зрелище. У нас был сосед по фамилии Невенгловский, который тоже работал в банке. У него жена была из Подмосковья, хорошая женщина. Сам же Невенгловский был мерзкий человек, такие штуки вытворял! Ему, кажется, было около 40лет. Среднего роста, типично русской внешности, но с вечной неприятной ухмылкой на лице. Почему-то он невзлюбил сразу моего отца и намеренно называл его «Симон Давидович» вместо «Давид Симонович». Интеллигентных тогда вообще не очень жаловали. Бабушка как-то к нам приехала. Идет она по коридору с высокой стопкой только что вымытых во дворе тарелок, а Невенгловский над ее головой выстрелил из револьвера. Тарелки полетели на пол и все разбились, а я его просто возненавидела всей своей детской сущностью. Но прожил он недолго, умер вскоре от туберкулеза. 

А в 33-м наша размеренная жизнь оборвалась. Отца сняли с работы из-за того, что его отец был священник, а нас выселили. Мне тогда было 8 лет. Нас приютил мамин брат Евгений, но у него была одна комната, и его жена от злости так хлопала дверью, что с потолка сыпалась штукатурка. Было ясно – нас тут долго терпеть не будут. 

Ну вот, моя мама идет по улице и плачет. А навстречу отец ее ученика по фамилии Райнюхович. У него недавно умерла жена, и он собирался уезжать с сыном и новой женой в Москву. В квартире, где он жил, остается его бывшая теща и дочь, которых он через полтора месяца обещал забрать. Он и предложил маме вселиться в эту квартиру на Котрова, 40 (позже стал 46-м почему-то). И вот мы ночью, потому что претендентов на это жилье во дворе было много, въезжаем в этот дом. Хозяином дома и двора до революции был какой-то богатый человек, говорили, у него 5 домов было, и его репрессировали. Когда он позже уже вернулся из лагерей, один из соседей по двору бегал и кричал, что нас теперь всех вышвырнут, как собак. Но этого не случилось. 

Лидия и Давид Маркозашвили, Махач-Кала; 20-е гг..jpgДвор был большой, там, кроме нашего и еще одного каменного дома в глубине двора, стояли обычные мазанки. Я и теперь помню имена всех хозяек, живших с нами: Папу, Гулизар, Даша, Маня, Катя, Ольга Сергеевна, Розалия, Хадижат. У каждой из них были семьи, дети, представляете, сколько людей жило! Наша комната была просторная, с высоким потолком и всякими лепными украшениями, был ещё коридорчик с парадным входом с улицы, и галерея с разбитыми стеклами со двора. Три окна со ставнями, выходили на улицу. Ни воды, ни туалета, конечно, не было, но все равно квартира считалась завидной и добротной. Тогда ведь в домах водопровода не было. 

В том дворе на Леваневского был хотя бы колодец, с солоноватой почвенной водой для хозяйственных нужд. И арбузы в него кидали, чтобы охлаждались. А тут за водой надо идти на следующий угол в так называемый армянский дом. Питьевую воду приносили женщины-разносчицы, привозили в бочке на ишаке с таркинских источников и продавали на бульваре, в специальных будках, там же жили люди. 

Ну вот, в этой комнате на Котрова мы стали жить впятером – родители, я и совершенно посторонние бабушка с внучкой за занавеской, а полтора месяца растянулись почти на год. Но они были неплохими людьми, мы не ругались и ладили. Только рыбу бабушка эта варила перед субботой, всегда какую-то несвежую, и от нее был невыносимый запах. Девочка Берта была на год старше меня, бабушка звала ее Беба. Разговоры их я до сих пор помню: «Бабушка, дай сахар!» «Беба, зачем тебе сахар, – строго отвечала бабушка, – у тебя есть уроки. На тебе гребешочек, почеши головку». Помню ещё, папа лежал, тяжело больной. И тут эта бабушка начала громко причитать, что у нее пропала брильянтиновая занавеска. Папе в бреду показалось, что речь идет о бриллиантах, и он крикнул: «Какие бриллианты? У нас их сроду не было!» Мама пошла выяснять, что это за занавеска, и куда она могла пропасть. Тогда у нас все вещи хранились в таких больших плетеных корзинах, вот мама покопалась в одной такой, и на самом дне нашла их пропажу. Из какой ткани она была, я не помню, помню только её зеленый цвет. Посредине комнаты стояла чугунная печка, которую топили углем и дровами, а труба уходила в потолок. Так у этой Бебы была страсть одна. Пока бабушка спит, а мои родители на работе (тогда же все допоздна работали, Сталин не спал, значит, все не должны спать), она поджигала на плитке бумажки и любовалась огнем и дымом до самого потолка. До сих пор удивляюсь, как у нас пожар не случился. 

Выпуск школы №2, 3-й ряд 4-я справа Нонна Маркозашвилли, 1941-й год.jpgЯ окончила школу и поступила в мединститут в год, когда началась война. Это было страшно! Когда немцы захватили почти весь Северный Кавказ, люди устремились к нам. Через город гнали транспорт, скот, все, что смогли сберечь. Они шли пешком, в том, в чем успели убежать, без одежды и документов. Они сидели под каждым деревом, стояли, лежали на земле в Городском саду, умирали от голода. Начальство все уехало, а людей вот так бросили. Мне, девчонке, доверили выдавать беженцам документы для посадки на корабль и дальнейшей эвакуации на восточный берег моря. Представляете, они все напирают, плачут, каждый хочет поскорей уплыть. 

Потом мы окопы рыли, а над нами барражировали немецкие самолеты, и было видно смеющиеся лица летчиков, бросающих листовки. Мы их приближение по звуку узнавали. Взять эту листовку никто не решается, все же друг друга боялись, такое время было. А так ногой прижмешь, а там написано: «Дамочки, не ройте ямочки!». 

Чуть позже из Краснодара перевели эвакогоспиталь, и к нам с мамой подселили трех работниц из этого госпиталя. Из спальных мест у нас только кровать и тахта. Ну, разместились так – мы с мамой на кровати, на тахте врач Ида Львовна, а лаборантка и аптекарь на полу, на старых пальто и одеялах. Так вот, как только Ида Львовна снимала вечером рейтузы, по радио объявляли воздушную тревогу. Ну, прятаться и бежать, как в кино, нам было некуда, бомбоубежищ все равно не было. Мы уже каждый вечер ложимся и в темноте спрашиваем: «Ида Львовна, ну что, уже?», и как только слышим от нее утвердительный ответ, голос диктора сообщает о начале тревоги, хотя над площадью уже вовсю кружит немецкий самолет. Потом пытались подселить какого-то начальника, пришел военный с этим человеком, и говорит ему, показывая на кровать: « Вот тут вы будете спать». А я говорю: «А мы где будем спать?» «Не знаю, – сказал военный, – вот, у подножия спите». «Знаете, мы будем спать на кровати. Хочет этот начальник, пусть сам на полу спит. А мы не привыкли спать у подножия», – так я ему ответила. И знаете, они ушли искать другие места. Не знаю, как мы пережили все это, вспоминаю свои вечно мокрые ноги в бурках и галошах, скудную еду, и не понимаю, как мы не болели. 

Нашу улицу Котрова после таяния снега затапливало так, что надо было перебираться по камням с берега на берег. Пальто на мне было такое ветхое, что каждый вечер мама зашивает дыры под мышками, а днем, стоит мне чуть приподнять руки, оно распарывается. Приходилось ходить с прижатыми к бокам руками. 

А был у меня школьный друг Шурка. Его мама, Анна Владимировна Мостовая, была директором химического завода, у нее был второй муж и сын от него, и ей как-то было не до Шуркиных забот. Шурка часто бывал у нас дома, и мама отдавала ему сохранившиеся от папы носки, рубашки, в общем, у нас он был своим, я считалась как бы его невестой, хотя любви там никакой не было, а дружили мы крепко. Потом, когда Шурка был на фронте, уже в конце войны, тетя Аня дала мне талон на пальто. Не на готовое, а возможность его сшить. Шили целый месяц в мастерской, из серой ткани «бобрик». Даже на диплом я в нем фотографировалась, и долго потом еще носила. 

Я дежурила по ночам в больнице, с утра бежала на занятия, иногда не успевала. Зарплата моя была грошовая, хватало на три поллитровые банки кукурузной муки. Но и это было для нас спасением. Все продукты получали по талонам в магазине на углу Леваневского. Как-то мы помогли продавщице из хлебного клеить талоны. Клеили не на клей, а на горчицу. За это она нам дала небольшой кусочек хлеба, но мы и этому были рады. По талонам положено было давать разные продукты, но, кроме рыбы, мало что давали. Рыба в те годы многих спасла, и мою маму в том числе. Помню, один год килька пошла берегом. Ее наволочками ловили. Сосед наловил два ведра, и полведра отдал нам. Рыбу варили и ели, жарить не на чем было. 

Чтобы не умереть с голоду, продавали все, что возможно. Вот мама мне пишет записку: «Нонна, возьми простыню и пойди продай». А я продавать не умела, стеснялась торговаться. Вот я ношусь с ней туда-сюда, до тех пор, пока покупатели уже сами меня не спросят, что у меня там. Ну, дают, естественно, гроши. Поэтому чаще нам наши дворОвые продавали. Они нас уважали, мама с детьми занималась, а я лечила, как могла. 

Александр Артюхов (муж); 1946-й год..jpgА с мужем как мы познакомились! Это же прямо романтическая история была. Это еще до войны было. Мама очень любила театр, и мы ходили с ней на все спектакли. Как-то замечаю, на меня, не отрываясь, смотрит один мальчик. Ну, я делаю вид, что не вижу ничего. Потом получаю в школе письмо со стихами « О, чудной Грузии небесное светило…», но я опять сделала вид, что ничего не замечаю, тем более что у меня был ухажер Павлик. А тут началась война, он ушел на фронт и посылал мне оттуда письма и свои фотографии. Я сначала не отвечала, но мама сказала: «А если его убьют?» И я послала ему письмо. После войны он вернулся и пришел делать мне предложение. Совершенно, по сути, незнакомый мне человек. А я согласилась, хотя у нас не было ничего – ни жилья, ни мебели своей. У меня – высшее образование, у него – сапоги и шинель, вот и все наше имущество. И, главное – мы были разными совсем. Образование он получить не успел, поступил потом в механический техникум и не доучился. Мы пожили лет 5 на квартире где-то на улице Свободы и развелись.

 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений