Вагид Вагидов, строитель, 1950-е гг

679 1 21.01.2015 Автор: Анна Гаджиева

Махачкала

10937617_10200292787439382_1826693653_n.jpgВагид Вагидов, строитель, 1950-е гг.
Родился я в селении Тарки в 1941-м году, но в 44-м большая часть его жителей была насильственно переселена в Хасавюртовский район на место высланных в Казахстан чеченцев-акинцев. К концу 40-х хозяева начали возвращаться, и мы, отдав им их имущество и дом, вернулись обратно. Но оказалось, что наши дома заняты другими людьми. 

Нам дала приют мамина тетя, которую мы всю жизнь называли «ажайка», «бабуля» по-кумыкски. Жила она в бараке в Красном городке. Он так звался потому, что там жили работники текстильной фабрики им. III Интернационала и ее филиала «Красный прядильщик». Филиал находился в районе первого рынка на нынешней улице Крылова, а сама фабрика «Трех националов», как мы ее называли, через дорогу. 

На параллельной улице Нахимова жили рабочие завода «Водник», ныне им. М. Гаджиева, а ребята, которые учились в ПТУ № 3 на углу ул. Мопровской (ныне Николаева), носили морскую форму. Мы завидовали заводским и училищным, они ходили в форме, подпоясанные широкими ремнями, в которые для утяжеления заливали свинец. Убитых этими ремнями не помню, но покалеченных было много. «Нахимовские» и «Ушаковские», или фабричные и заводские – как два мира, вечно враждующие, дерущиеся, мирящиеся и опять дерущиеся. В конце улиц, ближе к заводу, было озеро. Туда стекала и талая вода, и дождевая, она предназначалась для нужд завода. А рядом складировалось топливо – уголь и огромные бревна. 

В длинном одноэтажном здании, где сейчас расположены разные магазины и кафе, тогда была фабричная столовка, а на месте прокуратуры небольшая площадь с фонтаном (он был неглубокий, но нам хватало, чтобы нырять в летнюю жару) и конечной остановкой автобуса № 1, идущего с вокзала. Там же продавали хлеб. Буханки большие, черные и очень тяжелые от влаги. Хлеб разрезали на кусочки и сушили на печке, выпаривали воду, а потом уже ели. За столовой вглубь по Ушакова тянулись корпуса бараков, часть из них, по слухам, строили пленные немцы. Одного такого немца я хорошо помню, он почему-то остался жить в Махачкале и работал на почте. Внешность у него была точь-в-точь как в кино, утонченный, высокий, нос с горбинкой. Почту он развозил на автомобиле «Шкода», что было тогда редкостью. Помимо этой «Шкоды» в нашем районе появлялась только полуторка и редкий автобус. 

Сразу за столовой стоял дом № 3, но почему-то назывался он «восьмой корпус». Длинный узкий коридор, небольшая комната, в которой мы жили – открываешь дверь, делаешь два шага, и упираешься в огромную тахту, сбитую из досок. Тахта, печка, умывальник, ковер и низкий самодельный столик – вот и вся обстановка. На тахте спали вшестером – бабуля, ее невестка с сыном, мама, я и сестра. Больше в комнатушке ничего и не помещалось, кроме русской печи. Угля было мало, и с фабрики приносили хлопковые семечки, оставшиеся при отделении хлопковой ваты от коробочек. Они были пропитаны машинным маслом, давали хорошее тепло и сгорали без остатка, не надо было вычищать потом печку от золы. 

Долгое время после переезда мы находились на нелегальном положении, были хуже беженцев, документов нам не давали, а мама не могла найти работу. Только в 53-м благодаря кому-то из родственников мама устроилась на фабрику, а меня, наконец, взяли в школу. Мне было уже 10 лет, мои ровесники учились в третьем классе, а я к тому времени даже не знал русский язык. В бараке по соседству было много украинцев с детьми, а я же языка не знаю, я к ним обращаюсь на кумыкском, который, как мне казалось, должны знать все, а они мне в ответ: «Не розумию, не розумию». Откуда же мне было знать, что они меня не понимают? Постепенно мы с ними сдружились, играли в футбол целый день. А первые русские слова я узнал от Гены Арефьева, который показывал мне предметы и называл их. 

На третьем этаже старого здания школы № 5 располагалась кумыкская 12-я школа. Там учились дети из таркинских семей, которые ютились в так называемом «Шанхае», или Гургурауле – хаотичном нагромождении кривых построек на улицах Пирогова, Батырая и в соседних переулках. 12-я школа была отделена от «русской» фанерной перегородкой, до потолка она не доходила, чем пользовались прогульщики обеих школ, удирающие с уроков. 

 За год я освоил грамоту и научился писать, а в четвертом классе начал учить немецкий. Из старшей школы помню учительницу математики Нину Моисеевну, Розу Даудовну, учительницу химии Ольгу Афанасьевну. С ней у меня один раз случился такой казус. У нее было бельмо на глазу. Как-то раз показывает она нам опыт: на тележке закреплен пузырек с пробкой, его подогреваешь, пробка вылетает, а тележка откатывается назад. А я возьми и скажи по-кумыкски: – Сейчас ей во второй глаз попадет! А она мне: – Я тебе покажу второй глаз! Ты у меня больше тройки теперь не получишь! Понимала, оказывается, все. Другой математик, Семен Никитьич, мог нарисовать круг без циркуля, и любую гиперболу с параболой идеально точно. 

А русский язык и литературу у нас вела Зелинская, высокая, тучная женщина, в круглых очках, она мне всегда поручала носить на третий этаж свои сумки с тетрадками и книгами. Тогда это считалось зазорным среди ребят, но меня их презрение не касалось. Хотя в классе со мной сидели парни, которых можно было женить. Они играли в карты и курили на уроках. Вызывают учителя этих гургураульских к доске, а они могли спокойно сказать – подождите, сейчас доиграем. А я не знал, нормально это или нет, и воспринимал как должное. 

Наша 5-я школа завоевала себе славу самой «хулиганистой» в городе. Все изменилось году в 57-58-м с назначением директором Эммануила Яковлевича Воловика, На третьем этаже появилась радиорубка. Кончается урок, а из громкоговорителей-канареек на всю улицу несется наша слава – кто прогулял, кто получил двойку, кто с кем дрался. Иногда еще домой не успеешь прийти, а про тебя уже все известно. 

О существовании Четвертого поселка я узнал, когда стал ходить в гости к друзьям. Напротив того места, где сейчас кинотеатр «Россия» стоит, а тогда был пустырь, была 10-я колония, а возле нее большой пожарный колодец. Между нынешними Калинина и Гагарина располагался Пеньковский сад, он охранялся, но мы все равно ухитрялись летом таскать оттуда фрукты. А там, где сейчас вход в парк со стороны улицы Гагарина, стояло двухэтажное здание с крышей, как у китайских беседок. Мы думали, это какой-то замок, а оказалось, там держали сторожевых собак. 

Мы тогда почти все одевались одинаково, однотонные рубашки, широченные, не меньше 44 сантиметров брюки, подметающие улицы. Если брюки не соответствовали моде, по внутреннему шву от колена донизу вшивались треугольные клинья. Году в 58-м мама купила мне на рынке туфли за 20 рублей, верх брезентовый, по бокам кожа, а внутри супинатор железный. Как в песне, «со страшным скрипом башмаки», так и я ходил. Это был такой особый шик. Как я жалел, что штаны длинные, широкие и закрывали эту «красоту». На углу Котрова жил парень по фамилии Зингеров, вот я вам скажу, он одевался! Дело же было в 50-е, так он уже тогда был настоящим стилягой: короткие зауженные брючки, белые носки, галстук, прическа с чубом, зачесанным, как у Элвиса Пресли. 

10934681_10200292787279378_181603825_n.jpgНа углу возле прохода к фабрике стоял павильон, такой же, как «Звукозапись» на бульваре на Ленина, их тогда несколько было по городу. В них пиво продавали. Конечно, очереди были нескончаемые. Один раз прохожу мимо, а меня подзывает один, из наших, из фабричных, дядя Женя, и дает 3 рубля: - сбегай, – говорит, – за «Шипром». Ну, я сбегал в магазин рядом, приношу, а он флакон открыл, хрясь его весь в кружку и разом выпил. А потом, как ни в чем не бывало, на работу. 

Вся жизнь жителей бараков была тесно связана с клубом Ногина. Когда мы были еще совсем мелкими, счастьем было попасть на сеанс. Кассирша тетя Шура иногда пускала нас за так. Ее муж дядя Нухбек был там же киномехаником, после войны вернулся с деревянными протезами вместо ног. 

Пока другие после школы гоняли в футбол, я часами сидел в библиотеке клуба и читал журналы. Многого не понимал, а что понимал, пересказывал соседским пацанам. Они заинтересуются, придут, посидят немного, а потом их опять тянет на улицу. Но рассказы мои слушать всегда любили. Они и в школу так ходили – портфели в классе побросают и сбегают, а я после школы несу их домой. Салават, Витя, Борис, Юра, мои соседи по бараку, они как будто из другой жизни. Так и прожили жизнь непутевую, кто по тюрьмам скитался, кто спился, но образования они так и не получили. А мне было жалко мать, которая воспитывала нас одна, без погибшего мужа, и я выбрал другой путь.

0
Тамара АджиевнаГость
Вагьид, кёп сау бол: яш заманларыма къайтардынг мени. Яшау алышына, адамлар алышына, кёп зат халкъны эсиннен тая. Вот такая письменная фиксация образа времени его свидетелем очень полезна и нужна потомкам. По таким свидетельствам они могут судить об изменчивости мира, о его развитии и прогрессе, в том числе, и своей малой родины.
Ответить Цитировать 0
 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений