Ахмедхан Ниналалов, преподаватель; 1950–1980-е гг.

1036 23.01.2015 Автор: Анна Гаджиева

Махачкала

Ахмедхан Ниналалов.jpgАхмедхан Ниналалов, преподаватель; 1950–1980-е гг.
За полвека жизни в Махачкале мне приходилось жить на разных улицах – и на главных, и на отдалённых от центра. Но никогда не думал, что придётся жить на одной из самых старых её улиц – улице Свободы, в доме почти с крепостными, в 70 сантиметров, каменными стенами и глубокими проёмами окон. Тут, в бывшем общежитии рыбаков, я живу последние 15 лет. А рядом, бок о бок с моим стоят будто вросшие в землю дома, которым сто и больше лет. 

Впервые я, сельский парень из Кубачи, попал в Махачкалу в 1947-м, по пути в Буйнакск. Помню только большую белую церковь на центральной площади, шумный городской базарчик перед ней и маленький автобус, с трудом поднимавшийся по крутому перевалу. Мне было 15 лет, и я ехал поступать в Буйнакское педучилище, но учиться не пришлось, маме было сложно меня обеспечивать, и я вернулся. 

Задира я был страшный и за первый учебный день успел подраться 12 раз. Как меня не выгнали, не знаю, но маму мою часто вызывали в сельсовет. После 10 класса я сначала надумал стать лётчиком и даже приехал в Махачкалу для прохождения медкомиссии. Ну, разделся, подхожу к врачу, кажется, к окулисту, и, неловко повернувшись, случайно наступаю ему на ногу. У врача, видимо, натура тоже была горячая, и он вскрикнул: «Что ж ты делаешь, козёл!» Это и решило мою судьбу. Я решил, что если даже тут ко мне так обращаются, то дальше может быть ещё хуже. Обозвал его козлом в ответ, забрал документы, развернулся и ушёл. Так и стал я не лётчиком, а нефтяником. 

Ахмедхан 2-й справа, 50-е г.г..jpgА в Махачкале поселился уже после того, как с отличием закончил Бакинский нефтяной институт и даже успел поработать оператором по добыче нефти. Это было уже начало 60-х. Я был в отпуске, женился три дня назад и приехал к гендиректору производственного объединения «Дагнефть»Саидову устраиваться на работу. 

Сначала меня отправили на нефтедобычу в Южно-Сухокумск, потом перевели в Махачкалу, где тогда тоже велась активная разработка нефтяных месторождений. Там, где сейчас находится Восточный рынок, была наша контора нефтепромысла, а вокруг, среди виноградников, было множество скважин и станков-качалок. И одно-двухэтажные дома. 

Дома повыше казались нам тогда настоящими небоскрёбами. В одном из них, на улице Ленина, 16, мне в 1961 году дали квартиру. Настоящее богатство по тем временам, целых две комнаты, паркетные полы и кухонная мебель. Правда, когда у нас родилось четверо детей – дочь Зейнаб, старший сын Саид и братья-близнецы Гасан и Гусейн, – там стало тесно. Но до землетрясения (многие отсчитывают время именно так – до землетрясения и после него) мы ещё жили там. Это тот самый знаменитый четырёхэтажный дом на углу Ленина и Горького, где тогда жили Расул Гамзатов, Али Алиев, Мурад Кажлаев и много других известных людей.

Расул Гамзатович быстро сходился с людьми и умел дружить. В компании близких, читая свои стихи, он так увлекался, что для большей выразительности мог, обращаясь к кому-то из присутствующих женщин, упасть на колени. Есть ещё такая история, которой я был свидетелем, как, захваченный новыми, ещё не написанными стихами, он, бормоча строчки себе под нос, возвращался с пляжа, забыв одеться. Так и шёл по улице, извините, в одних трусах. А следом за ним шла вереница его почитателей, и каждый нёс кто брюки, кто рубашку, кто сандалии. 

Дети Саид и Зина Ниналаловы, 1967 год.jpgЕщё помню, проснулся я утром, услышав какой-то шум. Выглянул в окно – по улице Ленина идёт толпа зевак всех возрастов, и в центре метровыми шагами – огромных размеров человек, широкоплечий такой, с большими руками. Среднего роста люди с ним рядом муравьями казались. Как я потом узнал, это был известный великан –Абдурахман Кикунинский. Очень впечатляюще выглядел! 

Когда произошёл разрушительный подземный толчок, я находился в Москве на защите. Подходит ко мне на Красной площади мой сосед и коллега по работе Рустамов, и говорит: «А ты что тут до сих пор? Не знаешь, что Махачкала разрушилась от землетрясения?» Я, конечно, сразу выехал домой, там же семья, дети. 

Уже на подъезде к городу, в Шамхале, увидел масштаб разрушения – одни печные трубы и руины. Но наш дом был каменным и надёжным и ни капли не пострадал. Тем не менее нас со многими другими пострадавшими на время переселили в одноэтажные деревянные бараки в районе геофизической конторы. Она находилась на улице 26 Бакинских Комиссаров, напротив нынешнего «Пассажа». Дожди шли тогда сильные, бараки заливало, но так было безопаснее в случае новых толчков. 

После работы в «Дагнефти» я перешёл на преподавательскую работу в политехнический институт. И как-то один из моих приятелей, тоже преподаватель, не буду называть его имени, он был большой любитель приударить за хорошенькими студентками, выбрал себе очередную «жертву». Сначала обхаживал всячески, а затем назначил ей свидание. Но девушка рассказала всё брату, и тот, собрав друзей, подстерёг незадачливого Казанову и вырезал у него на задней части брюк огромную звезду. Обиженный приятель прямо в таком виде побежал в горком жаловаться, что над ним поиздевались, но сочувствия не нашёл, зато получил кличку – Штаны. История широко разошлась по городу, не рассказывал её только ленивый, а кличка прилипла накрепко. Так его и звали потом долгие годы. 

Году в 75-м в институт приезжал на встречу с избирателями депутат Верховного Совета от Дагестана, композитор Тихон Николаевич Хренников, а с ним – ещё и Иосиф Кобзон. Сидим мы в деканате, и секретарь партийной организации читает подготовленный сценарий встречи, кто за кем выступает с речами. Первым должен выступить сам депутат, затем Кобзон споёт несколько песен, после него выступит студентка института и последним – главный архитектор города, по совместительству наш преподаватель по фамилии Придаткин. Последний был хорошим человеком, грамотным специалистом, педагогом, но его ораторский дар, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Я сразу понял, что будут проблемы, и посоветовал его заменить на кого-нибудь другого. Но меня не послушали. 

Встреча проходила гладко до того момента, когда слово предоставили этому самому Придаткину. Отчитался Хренников, спел Кобзон, звонким задорным голосом прочла свою речь девушка, а потом на трибуну вышел Придаткин. «Дорогой Хрен Николаевич, – начинает он, и зал взрывается хохотом. Тогда он делает вторую попытку: – Дорогой Николай Хренович…» И его речь уже никто не слышал, конечно. Неудобно было перед депутатом, но удержаться от смеха было невозможно. 

Ахмедхан с сыновьями, 1 января 1978г.Тогда же, в 70-х, на юбилей Расула Гамзатова съехалось много знаменитых поэтов и композиторов. Почётных гостей по распоряжению обкома распределили на проживание в семьи его работников. Нашему соседу этажом ниже,Зайнутдину, а жили мы тогда уже на улице Мира, «дали» композитора Яна Френкеля, автора знаменитой песни «Журавли» на стихи Расула.

Зайнутдин, конечно, собрал всех соседей за большим столом, пригласил и меня. Я, как истинный кубачинец, не мог оставить гостей без подарков и вручил всем присутствующим свои изделия, а Френкелю – изящный, очень красивый серебряный браслет для его супруги. После застолья мы переместились к другому соседу, 

Гаруну Хираманову, у которого было фортепиано, и там композитор играл и пел для нас. Естественно, не обошлось без «Журавлей». Я до сих пор считаю, что лучше него эту песню никто не исполнил. Так же, наверное, считают и все, кто его слышал в тот вечер. А слышали многие – на музыку, на звук прекрасного голоса потянулись те, кто жил рядом, люди открывали окна, останавливались прохожие, соседи выходили во двор, рассаживались на лавочках и слушали как зачарованные: «Не потому ль так часто и печально я замолкаю, глядя в небеса…» 

Не потому ль.  Сколько лет утекло. сколько ушло друзей. Что остается от человека, когда он умирает? «Кашкаев. 1912» – читаю я на фронтоне соседнего дома имя его первого гордого владельца. Буквы непростые, гнутые, нарядные, с завитками. Наверное, ходил, поглядывал хозяйским глазом, смотрел, достаточно ли затейлив вензель, не подвели ли каменотёсы. И не знал, что впереди войны, революции, что родовое гнездо, которое он так заботливо обустраивает, может быть разорено в одночасье. Что с ним сталось, с этим Кашкаевым, выжил ли сам, как сложилась судьба его потомков? 

Приходят ли они на улицу Свободы, поглядеть на дом, что строил их прапрадед, помнят ли вообще о его существовании? Не знаю. Но я люблю смотреть на эти стены, на эти буквы, что вырезались с уверенностью, что жизнь будет долгой и счастливой, а семейство – многочисленным и процветающим. Смотрю и почему-то вспоминаю всё сразу. И тот памятный осенний вечер, наполненный голосом Френкеля, и смеющегося молодого Расула, шагающего по Приморскому бульвару, щурящегося от солнца, бьющего прямо в лицо, и себя, молодого, полного сил, планов и надежд.

 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений