Ирина Рабаева-Михайлова, врач, 1960-1970-е гг.

1204 23.01.2015 Автор: Анна Гаджиева

Дербент

Ирина Рабаева-Михайлова,1978 г..jpgИрина Рабаева-Михайлова, врач, 1960-1970-е гг. 

О моем музыкальном образовании мечтала мамина сестра, тетя Лида. На моей спине, как говорится, каталки ломали, чтобы я училась играть. Я это жутко не любила и занималась «спустя рукава». А директор-то, Лариса Семеновна, в нашем дворе живет, и вдобавок с тетей дружит, и не исключает ни в какую. И преподаватель тоже очень хорошая и добрая была, Лариса Георгиевна Елистархова, вот эти две Ларисы меня и тянули до самого окончания школы. 

Папа работал инженером на 3-м заводе «Электросигнал», а мама там же заведующей здравпунктом. Бабушка Хава Абрамова работала на консервном заводе, обычной рабочей была. Двух дочерей воспитала. Но приоритетом для нее всегда были мальчики, и когда в 1967 году родился мой брат, она ушла на пенсию и все время с ним возилась. А мне оставались только книжки из папиной библиотеки, больше трех тысяч томов. Я читала запоем, за что мне доставалось от папы. Папу мы боялись страшно, хотя он никогда не ругался, но нам было достаточно одного его взгляда из-под густых бровей. 

Хаим и Ася Рабаевы, родители Ирины.jpgДвор был многонациональный и очень колоритный, и все праздники мы отмечали вместе. Вот сейчас только я поняла – еврейских семей у нас все-таки жило больше. Обычно в больших общих дворах периодически происходили драки из-за веревок: одна хозяйка хочет ковер трусить, другая – белье вешает. Так было во дворе у другой бабушки, по Ленина,73, особенно перед еврейскими праздниками. Там жильцов было намного больше, и почти все евреи. И всем же надо привести в порядок дома, все перестирать, пересушить, вот тогда и дрались, и каких только проклятий не обрушивали на голову друг другу. Но скоро мирились и забывали. 

На Ленина, 30, соседи были дружнее. В одной из квартир жила та самая директор музыкальной школы Лариса Семеновна Литвинова, с которой дружила моя тетя. Ее папа был директор маслопрома, европейский еврей Семен Львович Барнбойм, а мама – русская, Прасковья, тетя Паша, как ее все звали. Семен Львович очень не любил Берия, считал его виноватым во всех бедах, а Сталина – хорошим. У Семена Львовича хранилась кипа старых журналов «Огонек», вышедших еще до 53-го года, и во всех номерах все фотографии Берия были им собственноручно густо заштрихованы. Как сейчас вижу эту картину: на лавочке под тутовым деревом сидит Семен Львович с этими своими журналами и ведет беседы на политические темы с другим нашим соседом – дядей Хизгией. 

Бабушка Ирины Рабаевой Хава Абрамова (слева), Зойвит Бахшиева (сидит), третья неизвестна, 30-е годы, Дербент.jpgЕще у нас во дворе жил раввин, в мирной жизни он работал бухгалтером. С утра шел, как все, на работу, со счетами под мышкой, вечером обратно, такой маленький, прихрамывающий на одну ногу. Отличался, пожалуй, только обязательным головным убором. К нему приносили резать курочек. Делал он это очень ловко, одним взмахом огромного ножа, на ступеньках, ведущих в глубокий темный подвал. Дворовые дети боялись этого страшного подвала и обходили его стороной, а раввином с его жутким ножом старшие пугали тех, кто плохо себя вел. На самом деле он был добрейшей души человек, спокойный очень. 

Особенно много курочек раввину приносили в сентябре перед праздником Йом Кипур (Судный день), на который надо обязательно принести жертву. Настоящее паломничество начиналось, а мы бегали вокруг и наблюдали, как у очередной курицы отлетает голова. Своего «еврейства» мы тогда не осознавали, но знали, что для искупления грехов у евреев положено покрутить над головой мужчины петуха, над головой женщины – курицу, а потом завязать птице ноги и отрубить голову, как бы очищая от недоброго. И наша бабушка выполняла этот ритуал над нами, иногда курочками, иногда яйцами или деньгами. 

Это уже позже мы узнали и обычаи своего народа, и всякие небылицы, которые к ним всегда приплетались. Мы, например, с детства привыкли к тому, что на похоронах у евреев женщины-плакальщицы поют, вспоминая по именам всех умерших родственников из этой семьи до седьмого колена. Они никогда не были знакомы с членами этой семьи, но они слагают о них песни экспромтом, и бесполезно спрашивать, как они это делают. В Дербенте этот обряд называется гирьё, в Махачкале – дамаёс, он передается из поколения в поколение, но, к сожалению, женщин таких почти не осталось. 

Прадед Ирины Рабаевой по линии отца Хаим Шалумович Рабаев, начало 20-го века, прадед Ирины, Михайловой.jpgА эти страшилки про кровь! Один человек рассказывал, как в детстве он приехал впервые в Дербент, попал в еврейскую семью и был страшно напуган, думая, что его сейчас убьют, а кровь добавят в тесто для мацы. Но он был поражен еще больше, когда ему застелили отдельную чистую постель и заставили вымыть ноги! Ни того, ни другого он раньше в селе не видел. С тех пор его отношение к евреям стало иным. 

В 70-е дербентские евреи стали уезжать в Израиль. Уехала и наша соседка, я помню ее сгорбленной, всегда в черных траурных одеждах. Ее родственники выманили, соврали, что нашелся пропавший без вести на войне сын. Она как узнала, что сына там нет, домой запросилась, и ее в порядке исключения пустили. Это стало настоящей сенсацией для всего города, у ее дома еще долго толпились паломники, которые хотели узнать, как там, за бугром. Но она никого не принимала, и ни слова так и не рассказала о тамошней жизни, ей, понятное дело запретили. 

Был в Дербенте один умелец, инженер по фамилии Гельфанд, с такой остренькой бородкой, на заводе работал. Он слушал «вражеские голоса» - «Голос Америки», «Радио «Свобода». Его постоянно вызывали в органы, изымали собственноручно собранные приемники, сажали ненадолго и выпускали. А потом все повторялось снова. Как только появилась возможность, он уехал в Америку, там и живет до сих пор, только приемники ему теперь собирать незачем. 

Тогда преступления были редкостью, а самые громкие долго обсуждались. Помню, как в парке на Буйнакского убили мужчину, наверное, из-за карточного долга. Азарт, или по-еврейски, «гумор», сгубил многих. Карточный долг считался священным, его нельзя было не оплачивать. Был такой случай. На «Слопатке», так называлась у местных евреев Слободка, где собирались все криминальные личности, пришел играть мужчина с квартала «Муьлк Хочи». Проигрался в пух и прах – и одежду, и часы золотые, и перстень, все отдал. Остался в трусах и майке и в таком виде через весь город пошел домой. Дома взял деньги, оделся и зашагал обратно, отыгрываться. Такой азартный был, не мог остановиться. 

перед фотоателье.jpgТогда в городе было два фотоателье. В одном фотографом был дядя Фэредж Фараджев, или попросту дядя Федя. Он мучил клиентов, подбирая удачный ракурс. Около входа в его ателье стояла пальма, и рядом с ней фотографировался, наверное, каждый. А другое ателье было напротив 8-й школы, там работал фотограф Моисей Малинский. За стеклом витрины висели выцветшие от солнца, но казавшиеся нам невероятно красивыми портреты городских красавиц. 

Для меня сердце Дербента – это кино «Родина» и пятачок вокруг него. Там все собирались и обсуждали новости, как на годекане. Девочки туда не ходили, считалось, что это не совсем прилично – ведь там стояли мужчины и рассматривали всех проходящих. Чтобы пройти в «Пассаж» за хлебом, мы шли в обход через улицу Таги-Заде. Девочки на выданье по городу часто ходить не должны. 

Вот, кстати, о свадьбах. Как-то в середине 70-х у нас по двору пошел слух, что в кафе «Дербент» идет комсомольская свадьба. Мы всем двором побежали смотреть. Облепили окна и наблюдали. Как мы потом узнали, девушка была еврейка, а влюбился в нее парень-лезгин, а родители были против. Тогда отца девушки вызвали в нужные органы и «поставили на вид». Он давно был «под колпаком», так что только охнул и дал согласие на брак. Больше на моей памяти таких свадеб не было. 

Кинотеатр Родина.jpgУлица Ленина для нас была как Невский проспект для ленинградцев. Если у тебя появлялась какая-нибудь обновка – платье или туфли, непременно надо было пройтись по Ленина и по пешеходному Бачхановскому проспекту вверх-вниз. А парни 70-х, особенно по возвращению из армии, облачались в белые чесучовые костюмы и тоже прохаживались по Ленина. 

Тогда Дербент был не таким пыльным, и к этим белоснежным костюмчикам всегда надевались белые туфли. Поэтому все модники Дербента так ждали тепла. Весны. А весна в Дербенте начинается с цветения миндаля. Вишня, слива, абрикосы – это есть и в других городах, но такой красоты, как цветущий миндаль Дербента, нет нигде. Он и сейчас расцвел в нашем дворе, а вместе с ним распустились нарциссы. Значит, весна в мой любимый город пришла окончательно.

 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений