Лариса Мелкумова, физик, 1920-1950-е гг

1132 23.01.2015 Автор: Светлана Анохина

Махачкала

Лариса Мелкумова.jpgЛариса МЕЛКУМОВА, физик, 1920-1940-е гг. 

Папа мой, Константин Самвелович Мелкумов, при всей своей ярко-выраженной кавказской внешности был космополитом. Дома говорил только на русском (хотя сам, как и его братья и сестры, ходил в детстве в армянскую школу), и рассказывать о дедах и прадедах не любил. Знаю только, что отец его был казначеем. И еще одну печальную семейную историю знаю. 

Их было три сестры и два брата и как-то в детстве, играя, брат папы - Сурен схватил висевшее на стенке ружье и наставил в шутку на одну из сестер. И оно выстрелило. Девочка погибла. Меня маленькую эта история завораживала. Такая печальная. Я об этой сестре всегда думала, как о взрослой девушке, и домысливала, мол, засватана уже была, влюблена, счастлива, а тут все оборвалось. Совсем книжная история. Такая же книжная, как и история моих родителей. 

Молодая, красивая Женечка, моя будущая мама, приехала сюда из Ленинграда по распределению. Была она веселой, спортивной девушкой и отбоя от кавалеров не было, пока не появился на горизонте мой папа. Он разогнал кавалеров и сказал строго — или ты выходишь за меня, или зарэжу. 

Армянская родня негодовала, у папы была уже невеста из своих, армянка, богатая, красивая. А у мамы из приданного — фанерный чемодан с одежонкой, фикус и пустое ведро. Папина сестра Аруся — она была великолепной портнихой, обшивала всю городскую знать, любила рассказывать, как же папа прогадал. Но с гордостью за брата добавляла — в нашем роду мужчины всегда по любви женились! Как сейчас помню — шьет шелковое манто для моей мамы, чтоб братова жена не оборванкой ходила — и рассказывает. 

Арусяк Мелкумова (сестра отца), 1930-е гг.jpg В начале 40 х мы жили там, где сейчас гостиница «Ленинград». Это был еврейский квартал со своим особым колоритом, и, как сейчас бы сказали, аурой. Моей маме, она была учительницей в 10 й школе, дали в одном из двориков клетушку с коридорчиком. Все соседские дети паслись у нас, мама с ними занималась. А когда случилась беда, и маму забрали (у нее со склада похитили продукты), уже я у соседей торчала весь день и только ночевать возвращалась домой. Они меня опекали, все-таки 10 летняя девочка, одна, мама под следствием, папа на фронте, а я еще и продуктовые карточки умудрилась потерять. 

Когда говорят, что раньше люди были добрее друг к другу, - это правда. Соседи, многодетная еврейская семья, меня месяц подкармливали, а у них ведь у самих с едой негусто было: мамалыга, хлеб да чай из шиповника с сахарином. 

У меня были открытки, еще дореволюционные, красивые, поздравления с Рождеством, с Днем ангела, с Пасхой, такая девчачья драгоценная коллекция, так я их собрала и отправилась на толкучку, к Анжи-базару нынешнему, продавать. Раскупили моментально. Но все равно было тяжело. Хорошо потом как-то через школу выделили талоны в столовую. Я половину съедала сама, а половину — в баночку и маме относила.

Сейчас в этом здании, где ее держали, линейное отделение милиции. И выстраивалась около него огромная очередь. Надо было выстоять, передать еду и дождаться, когда вернут баночки — это же ценность была. Но я так гордилась, что маму кормлю, что мне даже мороз был нипочем, счастливая возвращалась назад в свою унылую конуру. 

А потом как-то пришла женщина, сказала, что маму выпускают и надо собрать ей нарядные платья. Ну я, одурев от радости, спаковала узелок, все лучшее положила и побежала в лавку за папиросами для гостьи, она попросила: «Сбегай, — говорит, — деточка». Вернулась — ее нет. Узелка тоже нет. Я думала, что она меня просто не дождалась, так к маме с красивыми платьями торопилась. 

Побежала, передала маме записку, спрашиваю, мол, как ты, мамочка, теперь красивая сидишь? А она не понимает, говорит, что дала наш адрес женщине, которую освободили, потому что та совсем бездомная, переночевать даже негде. Через несколько дней маму действительно выпустили, и пришла она в дом, где были только голые стены и я

Евгения Мелкумова (Шилина) с дочкой Ларисой, 1933 год.jpg Хорошо тогда американцы помогали, присылали продукты, вещи, и маме выделили в школе полушубок и платье для меня. Без примерки, конечно. Просто спросили, сколько лет девочке, и вытянули из груды вещей платье из непонятного материала с красивым черно-белым рисунком. Потом уже оказалось, что это штапель, а мы и не знали, что такая ткань существует. 

Уже после войны ввели раздельное обучение. В городе были две женские школы, наша 2 я и 13 я. Между ними было постоянное соперничество. Ну, например, мы устраивали вечера и приглашали мальчиков из 1 й или 5 й мужских школ, готовились. Девочки из 13 й засылали лазутчиков, прознавали об этом и назначали свой вечер на тот же день. Мы поступали так же. Всеми правдами и неправдами, по каким-то косвенным признакам, по слишком таинственным, заговорщицким лицам пытались узнать, на какое число назначен вечер у 13 й, чтобы перехватить их гостей. 

Сколько по этому поводу бывало драм! Мальчишки же хитрые были, они принимали оба приглашения и поспевали всюду. Приходили, сидели высокомерные, разглядывали девочек, а потом шли в другую школу, там сидеть и разглядывать. 

Кстати, почему-то именно во двор 13 й школы мальчишки ходили драться. Драки бывали страшные, девочки потом шепотом рассказывали друг другу, как прискакала конная милиция и как мальчишек не могли разогнать. 

Очень ясно помню послевоенные лакомства. В школьном буфете продавались вафли «Микадо», большие, треугольные, а на Буйнакского, у входа в парк, стоял мороженщик-азербайджанец. Улыбчивый такой, он протягивал нам кружочек мороженого, зажатый между двух вафель с вытисненными на них именами, и говорил: «Молодой барышня, кюшай!» 

Ну и, конечно, были еще конфеты «Мишка». Этот мишка был почему-то очень популярной фигурой. И конфеты в его честь, и ковры. У нас такой коврик на стенке висел, и я всем медведям глаза бисером вышила. А вот развлечений особых не было, разве что кино. Поход в кинотеатр, особенно на новую картину, вроде «Большого вальса», это был прямо праздник, к нему готовились, его ждали. Все было очень торжественно. 

Ученицы 9-го класса женской школы №2, В верхнем ряду, 5-я слева Лариса Мелкумова, 1948 год.jpgВ кинотеатре «Темп» перед началом фильма в фойе играл оркестрик, где мой папа был трубачом, и поэтому нам с подружкой иногда удавалось пройти без билета. Мы садились в уголок, жевали конфеты, перешептывались, смотрели, как танцуют пары, и тихо им, взрослым, завидовали. 

Особой доблестью у нас считалось пробраться в парк напротив 1 й школы. Дело в том, что школьникам посещение общественных мест, а к ним относился и парк, категорически запрещалось. Солидная публика платила за билеты и фланировала по единственной аллее взад-вперед, а мы прошмыгивали через дыру в заборе, там был выломан прут, и тоже «гуляли». Но ходили пригнувшись, прячась. 

Надо было быть начеку, чтобы улизнуть от учителей, не попасться им на глаза. Иначе запишут фамилию, номер школы и завтра — выговор от директрисы. Школьникам ведь позволялось гулять только до восьми вечера. Хотя как они нас распознавали? Разве что по косичкам. Формы как таковой тогда не было, да и вообще с одеждой было трудно. В школу ходили в темных платьицах, а пофорсить можно было только белым воротничком. Их сами делали, мы ведь тогда все умели вязать и вышивать. Вот и надевали платьица, иногда перешитые из маминой одежды, и на этой убогой одежке сиял роскошный, вывязанный крючком белоснежный воротничок! 

1Лариса (справа) с подругой Женей. конец 40-х.jpg Белье тоже шили сами, кто как умел. Помню, как проснулась среди ночи, горит керосиновая лампа, и над столом склонилась мама, что-то кроит, мастерит. Это она мне бельишко шила: рубашечки, штанишки из фланели, бюстгальтеры, «лифчики» для чулок. Это такое хитрое устройство на пуговичках, к нему пристегивались резинками хлопчатобумажные чулки. 

Я уже в 48 м, после окончания школы, поехала в Ленинград поступать и привезла оттуда капроновые чулки, так и девчонки, и молодые женщины на улицах оборачивались и завистливо разглядывали мои ноги, а подружки выклянчивали чулки перед свиданием.

 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений