Лариса Чурикова (Симоненко), врач, 1900 – 1940-е годы

1008 28.09.2015 Автор: Ника Какобян

Ставрополь

Лариса Чурикова, Ставрополь  Мои дедушка и бабушка по папиной линии приехали в Ставрополь из Украины. Дедушка, Василий Александрович, был управляющим Павловой дачи и сажал парк, который позже стал называться Центральным. Мама показывала мне посаженные дедом дубы возле пруда, они до сих пор, должно быть, остаются там. Дедушка по папиной линии был каменщиком и строил аптеку Байгера. Тогда она называлась Пейсаховича. Дед рассказывал маме, как клали они по два кирпича в день – такая ювелирная работа была.

Я родилась в 1921 году. Тогда случился недород: дождя не было полгода, и всё, что мы посеяли, не взошло. Когда мне было четыре месяца, в городе случилась эпидемия тифа. Мама, заразившись, попала в больницу. Я только начинала ползать, смотреть за мной было некому, дедушка с бабушкой умерли рано, когда им было по 50 лет. Мама вернулась из больницы домой и увидела, как я ползаю вместе с собаками и с ними же ем.

09.jpg

  Я не привыкла к конфетам, сладостям, потому что не видела их в детстве. Зато помню, как мы брали два камня и между ними растирали кукурузу. Из неё получалась то ли мука, то ли крупа. Мне приходилось молоть каждый вечер. В голод 1933 года нам повезло, на чердаке хранился запас кукурузы, тыкв, картошки, фруктов. Помню, мама выращивала сладкие бураки, отваривала их, добавляла фрукты, получался сладкий компот.

Там, где потом построили противотуберкулезный диспансер, стояли частные дома. Жила там и одна семья по фамилии Анешкины. В 1933 двоих из четверых детей мать взяла и отвела на вокзал. Все удивлялись, а она говорила: я знаю, что там их приберёт государство, а здесь они у меня умирают. Однажды я проходила мимо «Шпиля», поворачиваю на улицу Мира, а там женщина прямо передо мной опухла и умирает: шла в костёл и не дошла…

17.jpg

   Наш город тогда был небольшой и грязный. Папа говорил, что проспект Карла Маркса назывался улицей Главной или Центральной, потом улицей Сталина. Домов там тогда было совсем мало, зато повсюду простирались пустыри и болота, росли камыши. Когда я училась в Мединституте, асфальта на будущей Карла Маркса не было. Между домами тогда клали доски. Бывало, идешь по ним, а они ведь не вечные, наступишь, доска сломается, вся грязь на тебе. На Дзержинского, где в доме прокурорских работников получил квартиру мой первый муж, тоже были болота, лягушки квакали громко и постоянно.

На Дзержинского, там, где потом открылась физиолечебница, находился пункт «Скорой помощи». Вместо кареты – подвода на рессорах, в которую впрягали лошадь. И работал там один врач. Моя мама страдала мигренью, «скорая» нужна была ей часто. Чтобы «вызвать» врача, нужно было идти к пункту пешком. Придёшь, а врача нет, врач на вызове. Тогда записываешься, идёшь домой, ждёшь.

Я училась уже на третьем курсе, когда в городе появился первый автобус, он так и назывался «Первый». Ходил с вокзала до улицы Шоссейной, нынешней Доваторцева. В автобусе кондуктор была смешная: бывало, машина тронется, пассажир бежит, а она кричит водителю: «Иван! Пять копеек бежит!».

Так получилось, что я была единственным ребенком в семье и работала с самых семи лет. В восемь уже пасла корову, убирала дома, должна была вскапывать огород. Мама говорила: – Перед тем, как идти в школу, прокопай три ряда. На нашей улице Мира была огромная дача, называлась «Дача Дуракова». Всюду росла трава. Соседи соберутся, постелят что-нибудь и играют в лото. За водой мы ходили в район, который назывался тогда, как и сейчас, «Туапсинка». Чтобы мама могла постирать, нужно было пять раз принесть на коромыслах два огромных ведра. Как у меня это получалось, не знаю.

13.jpg

   Водопровод на Мира провели уже после войны. В нашем переулке жил Эраст Васильевич, у него был родственник, дедушка Петя. И он сделал кран прямо около своего дома. Мама говорила отцу: ты бы провел и к нам. А папа ей: да что же я, ведро воды от Петра Зинковика не принесу. А когда он заболел, мы и его самого до крана донести не могли.

Не было у нас и никакого топлива. Ни угля, ни дров, ни соломы. Все ходили в лес за «Мамайкой» за сушняком. Соберёшь, навяжешь пучок и несёшь. Но делать это нужно было тайно: лесник-то их продавал, а мы собирали бесплатно, воровским, так сказать, способом. Поэтому из леса надо было убегать тихо и быстро, а под ногами колючки от боярышники, попробуй побегай. И вязанки были очень тяжелые, у меня от них по плечам текла кровь.

До войны у нас не было ни радио, ни телефона, ни электричества. Была линейная лампа. Стекло если разобьёшь, надо покупать новое, а его не найти. Тогда делаешь каганец: берешь флакончик или баночку, заливаешь в неё масло, опускаешь фитилёк, он пьёт масло и горит. Я и в институте училась при этом каганце.

Институт наш был там, где сейчас зубная поликлиника на улице Морозова. Когда я училась, там был единственный факультет – лечебно-профилактический. Кафедры находились в сельхозе – по физике, в пединституте – по русскому языку. Там же, в пединституте, мы встречали Новый год. Я впервые на втором курсе увидела елку, всю в игрушках.

В 17 лет мне разрешали раз в неделю сходить на танцы в Комсомольский парк, будущий Центральный. Вход был с проспекта Октябрьской революции и стоил 30 копеек. В парке было колесо обозрения, рядом театр, потом пруд и чуть дальше – танцплощадка. Вход на танцы стоил тоже 30 копеек.

На танцы все ходили в туфлях, а домой шли босиком. Иначе туфли быстро сносишь. Доставались они с большим трудом. Там, где сейчас кинотеатр «Октябрь», стояла обувная фабрика, раз в месяц там можно было заказать одну пару. Целый месяц ночами нужно было ходить пересчитываться: не придешь – вычеркнут из очереди.

Чулок у меня было две пары на год. В одних гуляю, надеваю в институт, вторые лежат новые. Но платья у меня были красивые, мама работала модисткой. На заработанные её шитьём деньги мы построили наш дом.

Жила мама на Первой линии города (улицы тогда называлась линиями), училась в церковно-приходской школе на «пять с плюсом». Как-то учительница сказала отцу мамы, что её надо устроить в гимназию. Женская гимназия была тогда там, где сейчас школа для глухонемых. Денег у деда не было, и учительница лично пошла в управу, чтобы маму учили бесплатно. Первый класс в гимназии она так и окончила, а на второй учительницы уже не было. Дедушка тогда сказал: у нас пять детей в доме, нечего там учиться. Купил в 1914 году машинку Зингер и отдал маму учиться на портниху.

15.jpgБыл у мамы среди клиентов человек, которого она никогда лично не видела. Он учился в Москве, а она шила здесь, по его пиджакам. Мама, кстати, с тех пор хорошо знала семью Праве. У них дочка жила в Москве, приезжала на каникулы, и там, где мама моя училась, ее обшивали на целый год. И до войны, и во время войны, и после – мама шила. Ездила за тканями в Баку, в Москву. Прекрасной модисткой была.

Когда я училась в институте, у нас не было ни учебников, ни чернил, ни ручек. Иногда мама добывала что-то в Москве. Чернильницу всегда носили в кармане, иначе чернила замерзали: аудитории тогда не отапливались. Писать было тоже не на чем. Писали на газетах между строк, или большое счастье было, если кто-то добыл старые диссертации: писали свои лекции на них. И учебников пять на весь курс.

Поступила я в 1939 году, и началась война. Наших мальчиков забрали на фронт, и осталось нас мало: мальчиков тогда принимали в институт 60%. Зима 1941-1942-го была невыносимо холодная. Нас, студентов пед- и мединститута, отправили рыть окопы в село Бешпагир, в хуторе на Базовой балке. Жить было негде, жили в свинарнике со свиньями. Все замерзали: кто щеки отморозил, мне потом пальцы на ногах чуть не отрезали. Когда узнали, что танков не будет, нас отпустили. За кем-то приехали родители, кого-то забрали на подводах. За мной же никто не приехал. Папа был на фронте, защищал Кавказ, а мама никак не могла. Мне из Бешпагира нам с одним парнем пришлось идти пешком. Снег, ветер, а мы идем, по дороге угодили в какое-то болото. Пришли в Ставрополь, покрытые льдом, как панцирем. Как это пережили, не знаю.

Летом 1942-го готовилась эвакуация. Профессоров отправили второго августа, а нас, студентов, должны были вывезти третьего. Мы пошли на рынок купить вещей в дорогу, возвращаемся, а к нам бегут раненые: поезд с профессорами доехал до Пелагиады, там его разбили. В Ставрополь вошли немцы. Как-то заехали в наш переулок. Мотоциклы у них без глушителя, тарахтели невыносимо громко, у нас подружкой сердце в пятки ушло. Спрятались за сарай. А они доехали до соседнего дома, постояли, развернулись и уехали. И пяти минут не прошло, а мы чуть от ужаса не умерли.

На месте тубдиспансера во время войны был аэродром. Когда наши летчицы, «ночные ведьмы», его бомбили, соседи шли к нам в подвал. Мы все шесть месяцев оккупации провели в нём. Я по звуку научилась отличать, груженый самолет летит или уже без бомб.

Помню, лежу в подвале, мама на мне, говорит: если убьет, так вместе. Я из подвала уже не могла выходить, от сырости болели ноги. А немцы были совсем рядом, возле соседних домов. Заходят, бывало, говорят: очень хорошая статуэтка, и себе забирают. Или открывают шифоньер, там папин костюм – забирают. И такие они были все чистенькие, каждое утро бреются, умываются. А когда стали их гнать, все уже небритые, грязные – думаю, вот что значит, когда ты победитель и когда побежденный.

21 января нас освободили. Ночь перед освобождением была очень тревожная. Никто не знал, что происходит, но видим, что что-то не так. Вышли с мамой в сад и слышим, как там говорят между собой: скоро наши придут. Потом как услышали нецензурную брань, думаем: ну, точно, наши. У наших то танк сломается, то еще чего. Вот и ругались. Наши.

А когда немцы уходили, они всё уничтожили. Подожгли мельницу, зерно в ней сгорело. Из этого горелого зерна потом делали тяжелый, чёрный хлеб и давали студентам по 400 грамм. Несу его домой, а он пахнет. Я себе говорю: не буду прикасаться, начну – всё съем. А мне ещё маму кормить. Трудное было время. Интересное, но очень, очень трудное время.


 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений